Skip to main content
All Posts By

admin

Стены и люди

By Публикации

Беседа со скульптором Георгием Франгуляном, которому предстоит создать мемориал в память о жертвах политических репрессий

Текст: Владимир Нордвик

Народный художник России Георгий Франгулян за долгую творческую жизнь создал сотни произведений, но, пожалуй, к главному своему проекту приступил именно сейчас. Речь о «Стене скорби», мемориале жертвам политических репрессий. Тридцатиметровая композиция из бронзы и гранита должна появиться на пересечении Садового кольца и проспекта Академика Сахарова…

«Не люблю оглядываться»
Говорят, не любите оглядываться, Георгий Вартанович?
— На содеянное собою в жизни — да, не люблю. Иначе совесть замучает. Есть и другая причина: найдешь кучу ошибок, которые нельзя исправить, и будешь страдать из-за этого.
Неужели в прошлом все так плохо?
— Нет, конечно. Всякое случалось. Я ведь давно живу, Путин на моем веку то ли девятый правитель, то ли десятый. Уже сбился со счета, откровенно говоря.
Что-то многовато получается.
— Почему? Пересчитайте, начиная со Сталина. Хорошо помню день, когда он умер. Я болел, в школу не пошел, уютно лежал в теплой и мягкой кровати, и было мне очень даже хорошо.
Вы тогда в Тбилиси жили?
— В старинном квартале Сололаки. Это как Красная площадь в Москве. Самый центр города. Оттуда начинается проспект Руставели. А соседняя площадь носила имя Берия. Потом ее переименовали в Ленина, а теперь — в Свободы…
Ну вот, про 5 марта 1953 года. В комнату зашла мать, очень растерянная, остановилась на фоне окна и взволнованно сказала: «Умер Сталин». Настроение у всех было подавленное. Словно мир перевернулся. Разве можно жить без вождя? Я все воспринимал как восьмилетний ребенок, многого не понимал, но детские ощущения очень точные. Не знаю, напечатаете ли этот пример, но такой штрих. Тогда ведь туалетной бумаги не было, вместо нее пользовались газетами. Резали на прямоугольнички и вешали на гвоздь, извините, в сортире. Приходилось строго следить, чтобы, не дай Бог, случайно не попался клочок с фотографией Ленина, Сталина или кого-нибудь из членов Политбюро ЦК. Если бы увидели соседи и настучали в «контору», срок за неблагонадежность был бы гарантирован.
Родившимся после смерти вождя это трудно понять, но тогда страх сидел в каждом. Люди боялись даже выкидывать старые иллюстрированные журналы типа «Огонька». И это надо было делать умеючи. Перед тем, как что-то выбросить, перелистывали все страницы, рассматривали фотографии и фиолетовыми чернилами зарисовывали лица врагов народа, вымарывали в тексте имена репрессированных…
И вы этим занимались?
— Детей, к счастью, не заставляли, нас старались оградить, но взрослые делали поголовно. Если купите в букинистическом магазине журналы того периода, уверяю, найдете там «отредактированные» фото. С дырами вместо портретов. Так жила страна. Если бы делал памятник о сталинском времени, обязательно использовал бы образ зияющих пустот. И «Стену скорби» задумывал примерно с этим ощущением.
Правильно понимаю, что из десяти правителей, под которыми вам, Георгий Вартанович, довелось жить, вы ваяли только президента Ельцина?
— Еще Ленина лепил в студенческие годы. Я рано обзавелся семьей и, чтобы прокормить жену и детей, нанимался к скульпторам. Те получали официальные заказы, но работать самим было лень, вот и звали голодных старшекурсников из Строгановки. Я много кого тогда перелепил, вождя мирового пролетариата мог изобразить с закрытыми глазами.
Платили хорошо?
— За двухметровую фигуру брал триста рублей. Скульпторам, за которых отдувался, оставалась тысяча восемьсот. Советское государство не экономило на идеологии. Хотя и строго требовало за свои деньги. Во время летних каникул я оформлял провинциальные клубы и дворцы культуры. Подряжался на пару с другом-живописцем. Получали мы по полторы-две тысячи за месяц. Директор крупного завода зарабатывал раз в пять меньше.
Словом, к моменту окончания училища я превратился в настоящего монстра, мог лепить, что угодно — любые бюсты, барельефы… Забавно, но существовали негласные партийные каноны, как, например, надо изображать классиков марксизма-ленинизма. Лбы, надбровные дуги и скулы у Маркса, Энгельса и Ленина должны были выглядеть примерно одинаково, словно у единоутробных братьев, различия допускались в форме бород и шевелюр. Ленин все же лысый и носил бородку клинышком. Такая советская иконография.
Конечно, я занимался этим исключительно ради денег, душу не вкладывал.
С Ельциным другая история. Надгробье на Новодевичьем кладбище сделано в форме российского триколора, где читаются черты Бориса Николаевича — его чуб, неповторимое выражение лица… Эскиз я вылепил буквально за два часа, и для меня было очень важно, что семья Ельцина сразу приняла идею. На всякий случай изготовил я и второй вариант в более традиционной манере. Накрыл его тряпочкой и показал, когда все высказались за надгробье в виде флага. Наина Иосифовна сказала: «И это мне тоже нравится, давайте поставим в Екатеринбурге в виде памятника». Вот так и вышло, что оба проекта пригодились.
Весной 2008-го надгробье открывали Путин и накануне победивший на выборах главы государства Медведев. Впереди шагал Владимир Владимирович, чуть сзади — Дмитрий Анатольевич. Второй и третий президенты России пришли на поклон к первому. Удивительное и, должен сказать, символическое зрелище, такого в истории нашей страны никогда прежде не случалось и уже не повторится…
С кем-то из этой тройки вам лично доводилось общаться?
— Персональных встреч не было, если только на торжественных приемах пересекались. Я не стремился приблизиться к власти, никогда не ставил перед собой такой цели. Все время провожу за работой, с утра до вечера, практически без выходных.
«Не пришлось идти на компромисс с совестью…»
Простои у вас случались?
— А вы как думаете? Постоянно. Не было такого, что меня забрасывали заказами. Иногда еле дотягивал от одного гонорара до другого. Я рассказывал, что много зарабатывал, пока халтурил у маститых коллег. А потом дал себе слово, что после получения институтского диплома больше ни на кого работать не буду. Тут-то и угодил в яму — будьте-нате. Отнес букинистам домашнюю библиотеку, распродал коллекцию икон, которые долго собирал, сам бережно реставрировал… Все запасы спустил, чтобы как-то содержать семью, сводить концы с концами. Было трудно, но и в самые сложные времена продолжал лепить и рисовать. Для себя, для души.
Мне казалось, скульптор не может работать в стол. В отличие, скажем, от писателя.
— Послушайте знающего человека: живущие только на заказах навсегда остаются ремесленниками. В основе должно лежать творчество, а не корысть и холодный расчет. Да, я мог плюнуть на принципиальность, опять наняться в услужение к кому-то из обоймы коллег, умевших добывать выгодные заказы, но тогда перестал бы себя уважать. Поэтому терпел. К счастью, мне не пришлось идти на компромисс с совестью, постепенно вылез из нужды. Но я не сидел, сложа руки, не ждал, а работал. Только в этой мастерской хранится более восьми тысяч моих каталогизированных рисунков, при желании их можно выставлять. Это ежедневный труд. А я еще и делаю все быстро. Как назло…
О нереализованных проектах сожалеете, Георгий Вартанович?
— Не могу посетовать, будто у меня сложно складывалась судьба. Свое все равно беру. Вопрос лишь в том, какими усилиями это дается. Каждый раз приходится пробивать бетонную стену. С возрастом бодаться тяжелее, но в монументальном искусстве почти всегда так. Если, конечно, не участвовать в распилах и откатах выделяемых средств. Тот, кто умеет «делиться», живет хорошо. А вот «непонятливым» трудно. Ведь скульптура очень материалоемка, на ее производство порой требуются страшные деньги.
Я почти не выигрывал конкурсов, где предполагалось госфинансирование. За исключением памятника Булату Окуджаве на Арбате. «Стена скорби» — второй такой случай. На этот проект предполагается и сбор народных денег, но основную сумму, конечно, должно дать государство.
Работа над монументом жертвам политических репрессий — это для меня, не побоюсь громкого слова, миссия. Ничего более значимого в моей жизни не было. Заявки на конкурс подавали триста тридцать шесть участников, я решил ввязаться в историю лишь по той причине, что в жюри вошли двадцать два правозащитника, люди совершенно не ангажированные. Иначе никогда не выиграл бы! Зачастую достаточно взглянуть на список судей, чтобы назвать имя победителя. И соваться бесполезно — все равно не отдадут первенство. Даже в случае с Окуджавой я четыре месяца не мог получить документы, подтверждающие победу. Противостояние было сумасшедшее! Я собрал волю в кулак, сцепил зубы и не отступил, пока не вырвал честно заслуженное.
А памятник Иосифу Бродскому я попросту подарил Москве. Поскольку понимал, что иначе его не дадут поставить. Не получил за работу ни копейки. Только потратил.
Скульптура Арама Хачатуряна — дар столице России от Армении. Правда, тоже за мой счет. И так в жизни бывает. На памятник Дмитрию Шостаковичу деньги собирал Фонд Чайковского. А вот проект «Белый город» на «Белорусской» целиком профинансировал Борис Минц. Как говорится, из любви к искусству…
«…Чтоб каждый мог ощутить себя на месте жертвы»
Монумент жертвам политических репрессий вы задумали как место поклонения?
— В том числе. Но закладывал и иной образ. Кровавые волны террора прокатились по стране, выкосив одних и оставив в живых других. В Стене будут редкие просветы, чтобы каждый мог пройти ее насквозь и ощутить себя на месте жертвы. Шаг влево или вправо смерти подобен. Ощущение нависшего над темечком Дамоклова меча не должно покидать. Тогда, возможно, удастся не допустить повторения ошибок прошлого. Понимаете, это стена не только, чтобы прийти к ней и поплакать. Все гораздо глубже, но какими словами это передать? В Дахау выразили мысль короткой фразой: «Никогда более». По смыслу она близка тому, что хотим сказать мы, но надо придумать что-то свое. «Стена скорби» ведь и о фашистских концлагерях, и о сталинском ГУЛАГе, и о любом другом насилии над человеком и его природой.
Почему идея Стены возникла сейчас?
— Она долго вызревала. Если бы все случилось раньше, возможно, Россия не знала бы тех проблем, с которыми общество сталкивается сегодня. Но решение о создании мемориала принято — и это главное. Мне приходилось слышать рассуждения, мол, место для монумента выбрано неудачно: шумный перекресток столичных дорог. Отвечаю: «В данном случае это не суть важно. Нам дали возможность сделать монумент, шанс надо обязательно использовать». И разговоры, что власть хочет таким образом откупиться от народа, я категорически не поддерживаю. Пусть в мотивах копаются другие, моя задача — создать памятник, который найдет отклик в сердцах людей. Мне место нравится тем, что это не специально отведенный участок типа Поклонной горы, где можно ставить что угодно и сколько угодно. «Стена скорби» будет в центре города: рядом площадь трех вокзалов, мимо течет Садовое кольцо… Вокруг офисы, жилые дома, это нормальная среда обитания. Даже хорошо, что здание за Стеной имеет комодообразную форму, выглядит столь давяще. Оно выпукло выражает любую тяжеловесную систему, и я постараюсь это использовать в композиции.
Задача художника в том, чтобы найти правильное звучание. Считаю, и с Лубянки не стоило убирать памятник Дзержинскому. Снять с пьедестала и… оставить рядом. Намертво зафиксировать поверженного. В этом было бы больше символизма. Получился бы разворот на сто восемьдесят градусов! В обратную сторону — не по часовой, а против нее.
Понимаете, монументальное искусство сильно заложенной в нем философией. Если нет пронизывающей насквозь идеи, будет иллюстрация, а не художественное произведение. Я этим не занимаюсь.
Поэтому и ужасная темная Стена, как символ. Если начнет двигаться на нас, всех раздавит, никто не спасется. Надо удержать, не пустить… По моей задумке, перед монументом будут стоять специальные заградительные надолбы, а люди пойдут шеренгами, друг за другом в затылок. А вокруг — ели и подобие сибирских скал. Хочу привести камни из ста четырнадцати самых известных лагерей ГУЛАГа, вымостить ими дорогу, повысив сакральность места.
Планируете со «Стеной скорби» успеть к октябрю 2016-го?
— Не знаю, откуда возникла дата, кто ее придумал, но точно не я. Никогда не называл ничего подобного. Срок абсолютно не реален. Еще даже нет точной сметы, не началось финансирование проекта, а я честно сказал: мне нужно два года после того, как появятся деньги. Это не те объемы, которые я мог бы покрыть самостоятельно.
Значит, открытие гарантированно сдвигается на год?
— 2017-й — в лучшем случае.
Тоже символично: к столетию русских революций… А вы говорите, Георгий Вартанович, что оглядываться не нужно. Еще как надо!
— Не люблю на свое творчество смотреть, а к прошлому человечества обращаться необходимо. Иначе так и будем топтаться на месте, повторяя ошибки предшественников. Чем шире диапазон, тем больше вероятность, что все сделаем правильно. Хватит уже нам спотыкаться о собственные грабли…
Печатается с сокращениями. Полностью материал вы можете прочесть в февральском номере журнала «Родина»

Читать статью на сайте:

Скульптор Георгий Франгулян — о мемориале жертвам политических репрессий

By Публикации

«Памятник должен предостерегать от кошмара»

Скульптор Георгий Франгулян — о мемориале жертвам политических репрессий

Беседовал Михаил Серафимов

На прошлой неделе подписан указ о создании в Москве мемориала жертвам политических репрессий. Памятник будет возведен по проекту скульптора Георгия Франгуляна «Стена скорби». «Огонек» первым представляет 3D-проект памятника

Монумент будет установлен на пересечении проспекта Академика Сахарова и Садового кольца. Инициатива создать памятник жертвам политических репрессий принадлежала российским правозащитным организациям и получила поддержку государства. «Памятник станет предостережением последующим поколениям о том, что трагические последствия авторитаризма касаются каждого и могут повториться в любой момент»,— говорится в описании проекта. В конкурсе с участием 336 проектов победила работа скульптора, академика Российской академии художеств Георгия Франгуляна. «Огонек» поговорил с ее автором.

 Результаты конкурса объявлены, теперь дело за памятником?

— Да, в этом конкурсе участвовало 336 работ, было несколько этапов, наконец, было выделено 10, затем 3 проекта. Мой в результате победил. Когда я ознакомился с составом жюри, поверил этим людям и решил участвовать.

 Ваш проект представляет собой стену. Это принципиальное решение — уйти от фигуративности к абстракции?

— Этот выбор зависит исключительно от уместности. Иной раз в подобном памятнике могут быть и фигуры, и одна, и две… Формы памятника могут быть многообразны. Это не повод для споров. Не надо спорить, а надо делать. Надо сделать произведение искусства. Не ради фокуса, не ради скандала, а лишь ради уместности. Это монумент жертвам репрессий, который страна ждала, может быть, еще со времен ХХ съезда партии. Он должен быть символичным, глубоким по замыслу и ассоциативным по параметрам. Главное, он должен выражать масштаб трагедии, а также быть способным уберечь другие поколения от повторения чего-то подобного. Предостерегать людей от кошмара. Многочисленность задач у этого памятника невероятна. Он должен выражать отношение к великой трагедии.

— Кого вы представляли, когда задумывали этот памятник? Может быть, кого-то из пострадавших родственников?

— Нет-нет-нет. Ни в коем случае. Ничего конкретного в данном случае не должно быть. Потому что речь идет о трагедии мирового значения. Для каждого она личная, но все же она общечеловеческого масштаба. И не надо сужать ее только до рамок сталинских репрессий. Были трагедии и сопоставимые: и геноцид, и холокост, и голодомор… Я бы не стал сужать суть памятника. Сталинские репрессии были следствием предыдущих — революции, Гражданской войны, террора красного и белого… У этого памятника, естественно, нет ни национальной привязки, ни временной.

— А какой материл памятника?

— Бронза. Вокруг стены будут каменные сопровождения. И будет сочиться вода. Там вообще сложная многосоставная композиция. Будет сочетание многих выразительных средств. Все это вместе с подсветкой должно соединить памятник в единый организм.

 Многие говорят: место для памятника такое… проходное. Туда не ходят люди, трасса рядом…

— Да, с точки зрения горожанина это, возможно, не лучший вариант. Но в этом был одновременно и вызов для меня, понимаете. Я соглашаюсь играть по правилам этого конкурса, этого места. И моя задача — это место сделать другим. Для меня это место как для скульптора на самом деле не такая уж большая проблема. И может быть даже хорошо, что, допустим, в качестве места для памятника была выбрана, например, не Лубянская площадь. Это было бы сужением опять же смысла. Пусть памятник будет в неожиданном месте. Пусть это будет совершенно даже случайное место. Ведь для осуществления репрессий не надо специальной подготовки, никто специально не выбирает место и время для них. Смысл этого памятника не зависит от места. Его смысл много проще и много выше.

Читать статью на сайте:

О памятнике жертвам политических репрессий

By Публикации

О памятнике жертвам политических репрессий. Скульптор Георгий Франгулян — о том, почему Москве необходим монумент жертвам политических репрессий

«Соловецкий камень» всегда будет священным, и его никто не тронет.

Главный фаворит конкурса проектов на разработку монумента жертвам политических репрессий — Георгий Франгулян, автор памятников Булату Окуджаве, Исааку Бабелю, Иосифу Бродскому, Дмитрию Шостаковичу и др. В интервью «Известиям» скульптор объяснил, почему городу необходимо напоминание о трагедии и в чем отличие будущего монумента от «Соловецкого камня», расположенного на Лубянской площади. Также автор работы под названием «Стена скорби» отметил, что для установки будущего монумента было выбрано не самое удачное, на его взгляд, место.

— Почему вы решили принять участие в конкурсе?

— Только по той причине, что этот конкурс — не купленный. В жюри входит очень много правозащитников, которые не могут продаться. Каждый конкурс заточен под определенных исполнителей, и в большинстве случаев я знаю, кто выиграет. Обычно это одни и те же лица. Надеюсь, хоть этот конкурс пройдет честным образом.

— Но ведь обычно конкурсы — анонимные?

— Однако все знают, кто есть кто. По стилю всегда можно определить авторство. Поэтому жюри этого конкурса можно доверять чисто по человеческим качествам. Может быть, они что-то не понимают в профессиональном отношении, но они берут душой, чувством и тем, что осознают эту трагедию. Они понимают, что это должно быть достойно отображено.

— Вас не удивило количество поданных заявок?

— Количество проектов — потрясает. Если честно, не припомню подобного конкурса по масштабу и охвату работ. Но, к сожалению, очень много виденного. Очень много парафраз, которые делают невозможным уникальность сооружения. Недомыслие — огромное. Я думаю, что примерно в половине работ. Многие участники сами себя исключили из конкурса именно по этой причине.

— Какие упущения вам бросились в глаза?

— Допустим, присутствует большое количество работ, где используется крест. В данном случае это не может быть воспроизведено, потому что мы живем в многоконфессиональном государстве. Важно понимать, что гибли люди всех национальностей и вероисповеданий.

— Одним из ваших конкурентов будет студент Московского архитектурного института (МАРХИ). Вас это не смущает?

— Понимаете, с одной стороны — это здорово, но с другой — в этом тоже есть определенная проблема. Во множестве проектов не хватает профессионализма. Некоторые выполнены на уровне курсовых работ. Есть много дизайнерских и модных вещей, которые невозможны в данном случае. Я сейчас не говорю о качестве и исполнении проектов, потому что важна была сама идея.

— Объясните, почему этот монумент необходим городу, учитывая, что на Лубянской площади установлен другой подобный памятник — «Соловецкий камень»?

— Безусловно, такой монумент необходим. Таких памятников много быть не может. Камень — это камень, и не каждый его воспринимает надлежащим образом. Валунов лежит очень много, и все они несут в себе какую-то идею. В данном случае мы знаем, что это намоленный камень. Я надеюсь, он останется навсегда, потому что Лубянка, где он установлен, сама по себе несет определенный смысл. Но как мне кажется, требуется развернутое акцентирование произошедшей трагедии. «Соловецкий камень» был поставлен в отчаянии и с большим трудом. Он не является памятником такого значения, как тот, что будет возведен. «Соловецкий камень» — упавшая слеза. Он всегда будет священным, и его никто не тронет.

— Многие называют место для установки монумента не самым удачным.

— Да, наверное, это не лучшее место, но в нем есть свой шарм. Тяжеловесное здание, которое находится на площади, — символ туповатой системы. Другая сторона проспекта Сахарова — ужасна, но она тоже работает на идею. Тут всё зависит от того, как воспринимать пространство. Если человек способен понять, он увидит. Если нет, значит, надо объяснить.

— С какими трудностями предстоит столкнуться при установке?

— Будет очень много вопросов, но всё будет зависеть от того, какой проект победит. Очевидно, что необходимо создать инициативную группу, которая сможет оценить все риски. Важно учесть опыт подобных сооружений — и удачный, и неудачный. А потом выбрать что-то среднее. Лично меня всегда больше интересовали ошибки, потому что именно они являются движущей силой.

 

Читать статью на сайте:

Георгию Франгуляну — 70

By Публикации

Его работы разбросаны по разным странам: памятники Булату Окуджаве, Иосифу Бродскому и Араму Хачатуряну в Москве, Исааку Бабелю в Одессе, императрице Елизавете в Балтийске, Петру I в Антверпене, Александру Пушкину в Брюсселе. Несметное количество бюстов и надгробий, уникальная скульптура «Ладья Данте», покачивающаяся на волнах в Венеции. Эту работу скульптор изготовил к 52-й Венецианской биеннале, но она так понравилась итальянцам, что они попросили автора оставить ее навсегда. Редкий случай, когда избалованные современным искусством венецианцы проявляют такую настойчивость.

 

Мастер, который давно мог бы сменить ритм жизни на более спокойный, напротив, продолжает активно работать. Вот и сейчас почти одновременно откроют два памятника: в Москве – Дмитрию Шостаковичу, в Иерусалиме – Альберту Эйнштейну.

 

Место, где творит Георгий Вартанович, чем-то напоминает уютный дворик тбилисского квартала Сололаки, где родился и провел свое детство скульптор. Разве что стола с угощением и вином не хватает. Зато вот Пушкин, как живой, стоит, прислонившись спиной к дереву…

 

Небольшой бревенчатый особняк спрятался в переулках старой Москвы. В соседнем доме когда-то жил Илья Репин, рядом был театр Айседоры Дункан. Без гения места здесь не обошлось…

 

Каждый метр мастерской Франгуляна с высокими потолками буквально заставлен скульптурами разного масштаба: от полноразмерных статуй до крохотных статуэток. Они постепенно выживают своего хозяина, оставляя ему для работы лишь небольшое пространство. Такой вот музей Георгия Франгуляна. Сюда нужно водить экскурсии…

 

11 лет я работал в бомбоубежище без окон. В то время все работали в подвалах, но у кого-то было окно, а у меня не было. Там было сыро. Помещение не отапливалось. Одежда за ночь не высыхала. Плесень. И я искал себе мастерскую, понимая, что это вопрос жизни. Вот нашел. Здесь было два этажа, коридорная система, все в ужасном состоянии. Я сам в течение трех лет делал ремонт. Это была одна из первых таких мастерских в Москве, она считалась роскошной по тем временам. Сейчас, конечно, есть больше и лучше. У меня тут есть двор, литейная, но все равно я со своими работами уже здесь не помещаюсь.

 

Франгулян – очень независимый человек, и это проявляется во всем: в жизни, в творчестве… Вот не захотел ждать милости от Союза художников: не стал просить, чтобы ему выделили мастерскую, а взял и сам нашел помещение, в котором и работает с 1977 года. Небольшую литейную во дворике он построил тоже своими руками в 1983 году, став первым в СССР скульптором, который открыл собственное литейное производство. И эта литейка бесперебойно работает до сих пор! Большинство работ Георгия Вартановича отлито именно здесь.

 

Глаз выхватывает то одну деталь, то другую, фрагменты торсов, фигур, они подсказывают, о чем думает мастер, когда творит.

 

Скульптор ведь не только художник, он еще и философ?

 

Ну, кому-то удается…

 

А вам?

 

А я о себе не говорю. Я же не буду сам себе оценку давать сейчас. Как правило, молодые скульпторы ничего особенного собой не представляют. Потому что если кого-то научили рисовать или лепить, это еще не художник и не скульптор. Скульптор, как вы верно говорите, – это философия, определенное мировоззрение, глубина постижения не только законов формообразования, но и жизни вообще. И выражать свое видение жизни надо не сюжетами, а содержанием более глубоким. Скульптура делается не руками, а интеллектом.

 

Получается, скульптор должен постоянно заниматься самообразованием?

 

Скульптор никому ничего не должен. Должен самому себе, если он человек творческий. Если есть потребность жить интересно, углублять свою сущность. А так… никто никому ничего не должен. Вот я иногда бываю членом экзаменационной комиссии в Суриковском институте и поражаюсь, как эти молодые люди умудрились за пять лет обучения ничего не узнать, не понять, не запомнить… Целые периоды истории искусства – для них белые пятна. Советское искусство им неинтересно, хотя оно дало миру выдающиеся достижения и личности, гениев, которые работали в сложнейших условиях. Как этого не знать? На нераспаханной земле ничего не вырастет – разве только сорняки. Так же и в творчестве. Чем глубже человек проникает в прошлое, тем яснее он видит будущее. Это и есть диапазон художника. Один талант ничего не решает.

 

 

А каким вы были в молодости?

 

Я очень рано повзрослел, потому что со школьной скамьи общался с людьми гораздо старше себя. К тому же я рано завел семью, ее надо было кормить. Так что процессы образовательный и созидательный шли у меня параллельно. Ночами я работал подмастерьем у известных скульпторов (не буду называть имен) и лепил монументальные вещи, еще будучи студентом, зарабатывал большие деньги и жил хорошо, материальных проблем не было. Но как только я получил диплом, сказал себе: больше никогда ни на кого работать не буду.

 

Вы оказались перед выбором: творчество или деньги? Деньги – большой соблазн.

 

Получив диплом, я решил, что профессионально я уже образованный художник, поэтому должен выдержать. Не поддаться этим соблазнам. И вот тут у меня получился провал. Года два без денег. Я продал все свои книги по истории искусства, а у меня было приличное собрание, продал сто икон, которые собирал студентом и сам реставрировал. Я все продал, чтобы прокормить семью, потому что у меня к тому моменту было уже двое детей. С тех пор я никогда больше ничего не коллекционировал. Кроме своих работ, ничего не собираю. Я восхищаюсь коллекционерами, но я не могу эту психологию понять, настолько мне это неинтересно стало.

 

В детстве я собирал открытки по искусству, покупал репродукции передвижников, ведь тогда не было книг по искусству. Теперь, годы спустя, понимаю, что мне всегда нравилось изобразительное искусство. Я же только в десятом классе начал заниматься живописью, потому что учился в математической школе.

 

 

11 лет Георгий Франгулян прожил в Тбилиси, потом семья перебралась в Москву. Но привыкнуть к столичной жизни подростку, впитавшему вольный дух гор, было нелегко.

 

Я был абсолютным бездельником. Потому что я приехал из Тбилиси, где в школе были совсем другие нравы. Полная свобода, как в «Амаркорде» Феллини. И когда я приехал в Москву, сначала пошел в школу №1 возле кинотеатра «Прогресс» на Ломоносовском проспекте. Там на перемене все ходили по кругу друг за дружкой, и я никак не мог понять, что это за дисциплина. Ведь я пришел уже в 6-й класс, какие-то привычки уже сформировались. А это хождение по кругу как двор с заключенными на картинах Ван Гога. Я был в ужасе и страдал невероятно. А эти нормы на лыжах, которые я в Грузии не видел даже. Каторга! Я думал, что меня скоро увезут обратно, домой, а вот до сих пор не увезли.

 

В известной московской физико-математической школе №2 атмосфера была более демократичной?

 

Кроме математики, нам и остальные предметы давали на высочайшем уровне. В этой школе преподавали профессора из университета. Дух был особый. Например, литературу вел Феликс Раскольников, мы с ним читали все, что было тогда запрещено. Мои одноклассники были очень интересные ребята. И класс дружный: мы делали передачи, снимали кино, ходили в походы. В общем, жизнь была сумасшедшая, и вокруг меня сплошь гении математические. Все. Кроме меня. Я неплохо учился. Но мне это не нравилось. И я искал выход из этой ситуации и нашел, как видите.

 

Выход обнаружился случайно, когда в школе ставили спектакль по античной трагедии Софокла «Филоктет». В подарок режиссеру, известному шекспироведу Владимиру Рогову, ученик 10-го класса Георгий Франгулян подарил статуэтку Филоктета, которую скульптор Михаил Смирнов, увидев, высоко оценил. Это не только придало уверенности юноше, но и решило его судьбу.

 

У Франгуляна удивительный творческий почерк. Он всегда разный, но его скульптуру легко узнать. Он не делает «кукол», он строит пространство, рассказывая, таким образом, целую историю. Взять хотя бы его Булата Окуджаву, который выходит на нас из импровизированного арбатского переулка, или Бродского на Новинском бульваре, для которого скульптор избрал уплощенную форму.

 

Он не просто уплощен, он весь построен на этом. Там создана такая кулисность – три группы развернуты в пространстве. Все вместе они и есть круглая скульптура. А если бы я расположил там кучку фигур, это ничего бы не дало. Они стояли бы сами по себе, как прикладное искусство, некие предметы. А я сформировал окружающее пространство. Я его вылепил, а не фигуры. В этом смысл. И еще в том, что эти фигуры – тени. Они безликие. А Бродский – другой. Потому что мы все, как тени, пролетаем по этой жизни, а кому-то удается пропечататься. Вот он – пропечатался. Поэтому надо заходить на эту площадку. Почувствовать себя в этом пространстве. И Бродский у меня не просто плоский, с обратной его стороны – слепок, снятый с наружной части. То есть там форма, которую я вылепил, отлил и вставил внутрь. Бродский писал: «Вернуться суждено мне в эти камни. Нельзя прийти туда мне во плоти». Так что это не плоть, это пристанище духа. И Садовое кольцо, где стоит Бродский, все в основном видят из окна своих машин. А за счет того, что фигуры расставлены в пространстве, все время меняется конфигурация памятника, получается динамичная история.

 

Памятник Бродскому – подарок скульптора городу. На его установку Франгулян долго получал всякие разрешения, ходил по кабинетам. В общей сложности понадобилось 36 печатей, семь лет и настоящее франгуляновское упорство.

 

Упорство – это профессиональное качество?

 

Даже крохотную вещицу не вылепить без упорства. У скульптора должна быть железная воля и железные нервы. Талант, конечно, необходим, но это ничто без ежедневного труда с утра до ночи. Музыканты, например, считают, что, если они три часа в день не поиграли, умения и навыки утрачиваются. У скульпторов так же.

 

Вы сейчас работали над памятником Шостаковичу. В живописном портрете и то не легко передать род занятий, а в скульптуре?

 

Скульптура – это мой язык. Я им хорошо владею, хорошо его знаю, чувствую. Вы видите, все мои вещи разные, я не повторяюсь. Шостакович у меня тоже не похож на предыдущие работы, он немного импрессионистический. Его всегда кубистически ломают. А он, на мой взгляд, не такой. В его музыке мощная композиционная основа, брутальная, при этом одновременно музыка трепетная, как сама личность композитора. Он такой дрожащий. Вот это дрожание, мне кажется, я и смог передать.

 

Чем вы вдохновляетесь? Надо ли вам, например, музыку Шостаковича послушать?

 

– Нет. Я никуда не хожу, не изучаю специально какую-то литературу, не ставлю пластинки. Мне понятен Шостакович, и он сразу возникает в моем представлении. Попросите сделать Дебюсси – я слеплю и его. Тех, с чьим творчеством знаком, я сделаю. Образ вижу сразу. Как правило, первое видение образа, первая мысль, которая возникает в голове, самая точная. Потом пытаешься переделать, начинаешь пробовать варианты, а получается, что возвращаешься к началу.

 

 

Есть в его работах что-то от Пикассо, Миро, Манцу, есть, по выражению самого скульптора, и «чистый Франгулян». Он не живет с оглядкой на великих, скорее, так выражает свое отношение к творчеству того или иного автора.

 

Любимых авторов много и, как ни странно, с годами все сильнее их любишь. В молодости категорично кого-то отметаешь, а когда понимаешь, чего человек добился, достиг, что он профессионал, проникаешься уважением. Но с годами больше доверяешь себе. Авторитеты уже не нужны. Ты их имеешь в виду – не более.

 

Спрошу по-другому: оказавшись в Париже, вы зайдете в Лувр, потому что там есть что?

 

Ника Самофракийская.

 

А из живописи?

 

Рембрандт. Все итальянцы прекрасны, хороши, фантастичны, но это декоративное искусство. А Рембрандт – это духовное. Он не декоративен вообще, и мне это близко. Немецкий экспрессионизм я тоже не люблю. Предпочитаю средиземноморскую линию, античную, греческую. Может, потому что мы на этом выросли. Мы же ничего не видели, воспитывались на книгах об Италии. Я там чувствую теплоту. Все неприятное я не люблю. Речь не о красоте, а о позитиве, который я ценю. Я свою позитивную энергию выражаю в том или ином ключе, в том или ином стиле.

 

В Италии климат располагает к позитиву?

 

Климат располагает. И потом я родился в горах. В детстве сидел в горах, строил самолетики и пускал в долину. Понимаете, это же другое дело – солнце, тепло. Может быть, если бы я где-то в Скандинавии родился, мой стиль был бы не таким, я бы наверняка делал что-то иное. Если бы я не сидел 11 лет в подвале, моя пластика была бы другой. Потому что там было только трубочное освещение, отсутствие теней. Приходилось активно резать форму, чертить по ней, отмечать границы. Это потом стало моим языком. Если бы я сразу в такой мастерской начинал, где мы сейчас сидим, я бы был другим. Я все равно был бы Франгулян, но другой.

 

Его работоспособности позавидуют молодые. Кажется, он не знает усталости и всему на свете предпочитает работу: 15 лет назад изобрел новый жанр – скульптурный дизайн, 8 лет назад первым в мире сделал подвижную скульптуру в воде – его Данте и Вергилий плывут в лодочке на специальном понтоне. Недавно создал композицию «Белый город», разместив возле бизнес-центра на «Белорусской» гигантские блестящие фигуры. Оживил таким образом бездушный деловой квартал. Он всегда в движении, всегда что-то придумывает. Отдых для него – перемена деятельности: может между скульптурами оформить выставку Лабаса или Параджанова. Ему даже почитать некогда.

 

Я все время мечтаю почитать. Последнее время, к сожалению, это только мечты. Я выхватываю что-то, а так чтобы сесть и почитать – нет. Если и читаю, то все больше испанскую литературу. Она более плотная, сложная, цепляющаяся друг за друга, невероятно образная. Это то, что мне нравится. Эту ткань я как-то соединяю со своим творчеством. Вы знаете, у меня до сих пор такая невероятная творческая жадность, что я просто задыхаюсь. Мне все время хочется что-то делать. Если я иду в музей, оттуда скорее бегу в мастерскую, чтобы начать лепить. И куда бы я ни поехал, скорее хочу вернуться в мастерскую. Это мой бич – я не умею отдыхать. Я больше пяти дней без работы не могу – дискомфорт полный. Еду отдыхать, потому что жена умоляет.

 

Раньше вы много путешествовали?

 

Мир для меня открылся поздно. Моя первая поездка за границу – в Болгарию, мне тогда было 30 лет. Потом 13 лет стоял в Союзе художников в очереди на путевку в Италию. И первый раз попал в Италию, когда мне уже исполнилось 45 или 47 лет. У меня было полное ощущение, что я вошел в книгу по истории искусства, ведь я все это изучал и уже хорошо знал. Получилась ожившая история искусства. Но потрясала материальность, то, чего не может передать ни одно самое красочное издание.

 

Во времена вашей молодости многие художники становились диссидентами, уезжали из страны. А вам никогда не хотелось уехать?

 

 

Мне много раз предлагали. Была возможность уехать в Америку. Я даже летал туда, присматривался. Но я не мог бросить эту страну, которая, какой бы она ни была, моя. У меня есть это ощущение. Я не из тех людей, которые легко уезжают. Мне дорог мой язык. Какой бы язык я ни изучал, я все равно не смогу на нем думать. Как это бросить?! Я воспитан на этой культуре, на этом языке, на русской литературе.

 

Даже в любимую Италию не уехали бы?

 

Я бы с удовольствием там родился. Но я родился в Грузии – тоже не самый плохой вариант. Когда мы уехали из Тбилиси, мои дедушка и бабушка остались там. Они уже не захотели менять свою жизнь, и правильно сделали. Поэтому и я не уезжал. Ведь у меня здесь были родители, дети, друзья. Я не мог это бросить, хотя в Америке предлагали потрясающие условия, но для меня это все равно все чужое. Не соблазнюсь.

 

Кажется, единственный соблазн, перед которым Франгулян не в силах устоять, – красота. По большей части женская. И любовь к этой красоте воплощается не только в скульптуре, но и в жизни вообще, в ее восприятии…

 

 

Главная тема в моем творчестве – любовь. Женское тело, фрагменты женских фигур. В общем, то, что я на самом деле очень люблю. Всю жизнь любил и сейчас восхищаюсь. Безусловно, в мужской фигуре есть драма, какая-то архитектура иная, но женское тело мне как скульптору ближе.

 

Я с любовью и огромным уважением отношусь к женщинам. Считаю, что мы им в подметки не годимся со своим примитивным отношением к бытовой стороне жизни, к воспитанию детей, к семье. Женщина живет ради продолжения рода, она воспитывает ребенка. Я тоже готов за своих детей жизнь отдать. Но сущность женская гораздо глубже. Я даже не могу себе представить масштаб чувства, которое женщина испытывает и по отношению к мужчине, и по отношению к детям.

 

Но ведь часто женщина исчезает в тени мужчины – творческой личности.

Женщины помогают мужчинам творить. Вдохновляют. И потом противоположность пола диктует иное поведение, иную философию. Конечно, со мной очень сложно. Это должна быть особая женщина. Она должна быть терпеливой, должна на многое закрывать глаза, во многом себя ограничивать. Жизнь с художником – жертвоприношение.

 

У вас есть работы, посвященные конкретной женщине? Или вы просто вдохновляетесь красотой? Я не имею в виду портреты.

 

Какие-то вещи несут конкретные черты. Точнее, они как отправная точка. Я никогда не делаю буквально. Я не леплю с натуры. Мне это еще в институте надоело. Но я очень люблю смотреть на женщин. Люблю красивых женщин. Люблю пластику, движение. Пока во мне это живо. Я не знаю, может быть, с годами успокоюсь и начну делать что-то другое. Знаете, в 20 лет кажется, что 40 лет – это уже конец. Потом в 40 лет кажется, что 60 – это полный аут. Когда приближаешься к 70, понимаешь, что это, наверное, никогда не кончится.

 

Он с утра и до позднего вечера в мастерской. Он готов не только творить, но и делиться знаниями: читать лекции, принимать студентов. А еще есть дети, внуки, друзья. Каким образом он все успевает, почему у него так горят глаза? Секрет особой породы Георгия Франгуляна, как и у всех нас, родом из детства…

 

Художника формирует все-таки среда, в которой он воспитывается?

 

Детство очень важно. А с годами все больше и больше. Весь мой образный строй вынесен оттуда, конечно. Любовь бабушек, родителей, соседей. Первые ощущения, первые ароматы, первые пространства, которые осваиваешь, – основа каждого человека. Мне повезло: я родился в уникальном городе, и у меня была уникальная семья.

В чем уникальность семьи, вы ведь не из творческого клана. Просто ваши родители тоже были восприимчивы к искусству?

Они были восприимчивы и очень дружелюбны, люди интеллигентные, читающие. Роскошная библиотека, роскошный рояль Bechstein, на котором бабушка играла. Мой дед был известный врач, один из основоположников здравоохранения Грузии. Отец проектировал электростанции. Мать – педагог русского языка и литературы.

Каждый художник должен иметь свое лицо. Я – Франгулян, мое лицо сформировалось из многих слагаемых. Даже злосчастный подвал способствовал появлению моего языка, выразительных средств. Уютный город Тбилиси. Колоритный. Запахи южной кухни. Звуки пианино или скрипки из открытых окон консерватории. А рядом кто-то ругается… Во двор ишаки заходили, на них мацони продавали. Керосин развозили с колоколом. Кричали на всю улицу.

Такой необыкновенный букет цветов, запахов, звуков. Мир, в котором я рос, невероятно кинематографичен. Почему грузинское кино такое замечательное? Потому что там, где есть это ощущение широкого образа с глубоким пониманием, там и рождается искусство, мне кажется. На самом деле Тбилиси породил огромное количество хороших людей и творцов в разных областях: это и Товстоногов, и Параджанов, и многие другие. И еще необыкновенно тонкая ирония. По отношению к себе. Это, знаете, как важно в жизни? А иначе и жить нельзя.

 

Читать статью на сайте:

Портрет с музыкой

By Публикации

Вчера в Москве открыли памятник Дмитрию Шостаковичу

Открытие памятника знаменитому композитору у входа Московского международного Дома музыки (ММДМ) прошло вчера в рамках проекта «Посвящение Дмитрию Шостаковичу».
Проект осуществился по инициативе Международного благотворительного фонда П. И. Чайковского. Открытие памятника стало одним из ярких событий фестиваля искусств «Черешневый лес», который проходит в столице. Вслед за открытием состоялся концерт Национального филармонического оркестра России под управлением Владимира Спивакова. Прозвучали произведения великого композитора: Симфония N9 ми-бемоль мажор, вокальный цикл «Из еврейской народной поэзии».

Что же касается памятника Дмитрию Шостаковичу, — это третья работа скульптора Георгия Франгуляна, вошедшая в программу фестиваля «Черешневый лес». Две предыдущие были открыты в 2007 и 2011 годах: сначала в венецианской лагуне недалеко от острова Сан-Микеле появилась «Ладья Данте», потом на Новинском бульваре в Москве — памятник Иосифу Бродскому…

Накануне открытия памятника Дмитрию Шостаковичу скульптор ответил на вопросы обозревателя «РГ»:

Почему вы взялись за памятник Дмитрию Дмитриевичу?

Георгий Франгулян: Предложение поступило от Марка Зильберквита — президента Международного фонда Чайковского. Фонд согласовал это с Владимиром Спиваковым, потом они одобрили эскиз — и вот памятник уже стоит. Прошел год с момента замысла. Сама работа, конечно, не занимала год, но Москва — город непростой — нужно было получать разрешения, проходить художественные советы… Поддержал нас вице-мэр Москвы Леонид Печатников — спасибо ему. Но вообще нужно сказать, что содействие было везде, на всех уровнях — само имя Дмитрия Шостаковича раскрывало многие двери.

Почему памятник сделали именно таким?

Георгий Франгулян: Взялся за эту работу именно потому, что люблю музыку Шостаковича и, надеюсь, до какой-то степени ее понимаю. Идея состояла в том, чтобы создать образ Музыки. Не только самого Дмитрия Дмитриевича. Сама пластика, композиция подчинена выражению этой идеи — передать состояние его музыки. И, конечно, она повлияла на сам архитектурный контекст, в который надо было вписать памятник, — это имеет большое значение. Масштаб, размеры памятника диктуются архитектурой.

Здание Дома Музыки — в современном эклектичном стиле. Музыка Шостаковича — напряженная, пульсирующая, отразившая надломы эпохи, — как вам удалось найти компромисс?

Георгий Франгулян: Это моя профессия, и хочу надеяться, что со своей задачей я справился. Хотя, безусловно, задача очень сложна. Мне в принципе нравится, как Шостакович формирует музыку, из чего она у него складывается. Меня привлекает полифоничность и многогранность образов, которые рождаются в его произведениях. Это я и пытался пластическим языком передать — то, что мне очень близко, что делает творчество насыщенным и многослойным.

Читать статью на сайте:

Музыка в бронзе

By Публикации

В мае в Москве появится памятник композитору Дмитрию Шостаковичу. 

Скульптор Георгий Франгулян заканчивает работу над памятником Шостаковичу в Москве. Открытие будет приурочено к 40-летию со дня смерти композитора, а также к 70-летию Победы, одним из культурных символов которой стала Седьмая («Ленинградская») симфония Шостаковича. Памятник будет располагаться около парадной лестницы Московского дома музыки (архитекторы Ю. Гнедовский, В. Красильников); он, по замыслу авторов, должен дополнить ансамбль дома, перекликаясь с памятником Чайковскому перед зданием Московской консерватории.

«Работа длилась около полугода,— рассказывает Георгий Франгулян.— Сейчас все находится на заключительном этапе — когда создается глиняная модель памятника в натуральную величину, таким он и будет в бронзе. Меня всегда поражало сочетание трепетности, тонкости и мощной харизмы Шостаковича. Невероятная ранимость — и сила, монументальность. Поэтому я решил лепить не Шостаковича, а его музыку. В памятнике я пытаюсь передать звуки его музыки. Все лаконично, без лишних деталей. Внешне фигура будет выглядеть как реалистическая, но это не просто человек в костюме. В общем замысле есть что-то импрессионистское. Надо учесть, что бронза — живой материал. Сидящая фигура с низко опущенной головой. И руки — кисть одной руки трепетно приподнята над другой. Должно ощущаться даже легкое дрожание этих рук. Именно между ними возникает угадываемый звук. Важна и архитектурная тектоника композиции. Шостакович не обращен к зрителям, к нам. Он сосредоточен, он в себе. Но зритель будет попадать в это биополе. Ступени лестницы возле памятника по замыслу превращаются в нотную тетрадь, и люди, которые будут ходить там, наполнят эти нотные знаки жизнью».

Инициатива создания памятника принадлежит президенту Международного благотворительного фонда П.И. Чайковского Марку Зильберквиту — генеральному директору издательства «Музыка», председателю совета директоров издательства «П. Юргенсон».

— Идея очевидна — в Москве до сих пор нет памятника одному из величайших композиторов ХХ века,— говорит Марк Зильберквит.— Я обратился к Георгию Франгуляну, он сделал несколько вариантов памятника, мы показали их президенту ГМИИ Ирине Антоновой, Ирине Шостакович — вдове композитора, дочери и сыну Шостаковича — Галине Дмитриевне и Максиму Дмитриевичу. Им очень понравилось. К нашей идее также тепло отнесся президент Дома музыки Владимир Спиваков. Я обратился за поддержкой к организациям, меценатам и музыкантам. В первую очередь к фестивалю «Черешневый лес» в лице Михаила Куснировича, который с энтузиазмом отнесся к идее. Нас поддержали Банк Москвы и компания «Третий возраст». Откликнулись Большой театр, Московская консерватория, Московская филармония, Санкт-Петербургская консерватория. Нас поддержали практически все выдающиеся отечественные музыканты, к которым я обратился: Родион Щедрин, Юрий Башмет, Белла Давидович, Валерий Гергиев, Михаил Плетнев, Владимир Федосеев, Евгений Кисин, Владимир Юровский, Денис Мацуев, Дмитрий Ситковецкий,— все они перечислят на проект средства в размере одного гонорара от своих концертов. Проект также поддержали мэрия Москвы и Московская городская дума».

 

Церемония открытия памятника состоится 28 мая в рамках фестиваля «Черешневый лес»; затем начнется концерт, составленный из произведений Шостаковича.

 

 

 

Читать статью на сайте:

Скульптуры связали людей и небоскребы

By Публикации

Рядом с метро «Белорусская» появились огромные металлические фигуры людей

Скульптурная композиция называется «Белый город». В неё входит семь больших блестящих фигур, как бы прогуливающихся между бизнес-центрами.

– Это первая попытка установки в нашем городе скульптурной композиции, которая не является иллюстрацией конкретного события и не посвящена конкретному человеку, – разъяснил репортёру Metro автор «Белого города» скульптор Георгий Франгулян. – Но при этом каждая фигура индивидуальна. Как и все, кто живёт в городе.

По словам Франгуляна, его замысел тесно связан с пространством, окружающим скульптурную композицию.

– Огромные, красивые офисные здания смотрятся на Белой площади несколько инородно, – высказал Франгулян своё мнение в разговоре с Metro. – Всё там было в неком противоречии. Небоскрёбы воспринимались как искусственно вставленный кусок. Фигурами я попытался объединить городское пространство, жителей города и появившийся бизнес-комплекс. Они очеловечивают бизнес-центры. Это была для меня сверхзадача. Было важно замахнуться на то, что никто ещё не делал.

Автор считает, что фигурам не угрожают вандалы:

– Они сами пострадают! У скульптур есть самозащита. Шучу! А если серьёзно – они очень прочные, очень крепко держатся на своих ногах.

Читать статью на сайте:

Гвозди бы делать из этих людей?

By Публикации

Юрий Рост

Выпуск № 109 от 29 сентября 2014 г.

Однажды я приехал в Пиннабилли, что в Италии, к моему другу и другу многих моих друзей — великому поэту, сказочнику, художнику и сценаристу Тонино Гуэрра. Маленький городок, расположенный на горе, над мелкой, но гордой рекой Мареккьей, президентом которой Тонино избрал себя единогласно, был полон его художественными знаками любви к родной земле. Живописные солнечные часы на стенах домов, разбросанные по городку мудрые и остроумные его высказывания и цитаты из придуманных им обитателей (например, якобы некий Марио начертал на стене ресторана: «Цыпленка хорошо есть вдвоем — я и цыпленок»), музей усатого ангела, кормившего чучела птиц с верой, что они оживут (и они ожили!), и, наконец, «Сад забытых фруктов», где рядом с диковинными фонтанами, памятником тени его друзей Феллини и Мазины, часовенкой Андрея Тарковского высится (по-человечески соразмерная) триумфальная арка незнаменитых людей.
А ведь правда, как бы мы узнавали знаменитых людей, если б их не признали таковыми люди незнаменитые. Имена были бы просто фамилиями. Я с трудом представляю искренние овации заполненного сплошь тенорами зала тому, одному из них, что распустил перья на сцене. А уж как коллеги будут его популяризировать после закрытия занавеса, догадаться несложно.
Незнаменитые люди создают знаменитых. И тем ставят памятники. Полно. Во всех городах. А сами скромно ходят по улицам, оглядываясь по сторонам, чтобы их ненароком не задавил продукт их привязанности. И нет им признания и памятников, кроме упомянутой арки. Но это где?! В Италии.
И вот в пятницу в Москве, в районе Лесной, в переулках комплекса Белая площадь, скульптор Георгий Франгулян, до того установивший немало памятников знаменитым нашим соотечественникам — Булату Окуджаве на Арбате, Иосифу Бродскому на Садовом кольце, Араму Хачатуряну на Тверской (во дворе Дома композиторов), а также небезызвестным Данте и Вергилию в Венеции (прямо на воде), открыл, с моей точки зрения, уникальную для Москвы скульптурную группу из семи фигур высотой три с половиной метра (на глаз). Памятник незнаменитым столичным пешеходам — с трудом сгибаемым и блестящим при любой погоде, как нержавеющая сталь, из которой мастер создал эту группу. (Гвозди бы делать из этих людей… А жалко. Вообще жалко из людей делать что-то, кроме людей.)
Огромные, пластически выверенные современные фигуры сразу стали товарищами всем, кто идет навстречу им или обгоняет. С сумкой, с портфелем, с рюкзаком или на доске с колесиками…
Фотографируется народ на фоне, порой смущаясь. Вроде как памятник всем, значит, и мне. Неловко.

Читать статью на сайте:

Пешеходный ансамбль

By Публикации

Михаил Серафимов

29.09.2014 г.

Георгий Франгулян очеловечит площадь Белорусского вокзала. 

На прошлой неделе в Москве появилась новая скульптурно-пространственная композиция Георгия Франгуляна «Белый город». Автор объяснил «Огоньку» смысл работы. 

Композиция «Белый город» — это семь фигур мужчин и женщин, установленных в пешеходной зоне между зданиями бизнес-центра возле метро «Белорусская». Фигуры высотой около 3,5 метра выполнены из нержавеющей стали с использованием техники коллажа. Семь представителей мегаполиса, жители большого города.

Известный российский скульптор Георгий Франгулян, автор памятника Иосифу Бродскому, Булату Окуджаве, Егору Гайдару, прокомментировал свою новую работу «Огоньку».

Теперь к московской толпе присоединились и фигуры Георгия Франгуляна

Теперь к московской толпе присоединились и фигуры Георгия Франгуляна

— Сейчас модно ставить памятники посреди улицы, в человеческий рост. Но моя работа — все-таки другая история. Во-первых, высота фигур в два раза больше. И они условны, носят «силуэтно-пространственный характер». Это напоминает масштабные фигуры, которые используют архитекторы при создании проектов, их называют стаффаж (от немецкого staffieren — украшать картины фигурами — «О»). Они объединены общим решением, но при этом индивидуальны, имеют личностные характеристики. Это развернутый в пространстве коллаж из листов нержавеющей стали. Технически это очень сложная работа: они призваны увязать множество масштабов. В одном и том же месте находятся церковь, современные здания из камня и стекла, старая застройка. Между всеми этими элементами есть некое противоречие. Если посмотреть шире, это попытка создать такой организм, который поможет решить пространство площади у Белорусского вокзала, которая после всех перепланировок, честно говоря, стала смысловой дырой. Я пытаюсь при помощи этих фигур дать ход движению пространству и масштабу в этой зоне. Они должны изменить площадь.

У нас вообще не принято работать с пространством. Дальше газонов и жанровой скульптуры не идут. Кроме того, композиции и скульптуры во многих районах Москвы напоминают самострой. Каждая такая скульптура повергает в шок, потому что она сделана… как бы это выразиться… на вкус управдома.

Фигуры на Белорусской отсылают к истории, к технике. По форме они напоминают о работах Малевича, по крою — известную скульптуру Веры Мухиной… И, как ни странно, обшивку самолета МиГ-15, то есть это объединяющий образ. Достаточно светлый и чистый.

Читать статью на сайте:

Георгий Франгулян: откровенное интервью о работе и жизни

By Публикации

9 марта 2014

Интервьюер: Юлия Душутина

Фото: Алексей Демин

Георгий Франгулян: откровенное интервью о работе и жизни
Скульптор, получивший признание как в России, так и во многих странах Европы, автор памятников Булату Окуджаве, Араму Хачатуряну, Иосифу Бродскому и многих других, рассказал TopCrop.ru о своей жизни, работе, вдохновении и вечных ценностях.

TopCrop.ru: Георгий Вартанович, мы сейчас находимся у вас в мастерской. Вам нравится здесь работать?

Георгий Франгулян: Безусловно, нравится, иначе я бы столько лет здесь не провел. Единственное, с годами мне стало немного тесно, так как работы заполняют все пространство. Как бы я их отсюда ни вывозил, плодятся они довольно качественно. И в этом основная проблема. А так, по местоположению, по духу, по тому, какое здесь пространство, мною, моими же руками созданное, – меня все вполне устраивает. И технические возможности, которые здесь заложены, в принципе, достаточны, чтобы работать в скульптуре в определенном размере. Конечно, монументы требуют более развернутых площадей, но существуют общественные места, которые можно взять внаем, чтобы еще больше не загромождать мастерскую.

В студии скульптора Георгия Вартановича Франгуляна

TC: Действительно, количество работ в вашей мастерской впечатляет. Вы считали, сколько их?

ГФ: Я никогда в жизни ничего не считал. Я даже деньги не могу посчитать нормально. Понимаете? И это не мое занятие. Я считаю, что это нехорошо – считать. Ну вот вам кажется много. А может, это мало? Мне мало. «Мне всегда по-хорошему мало» – знаете, такая песня была? «Мне всегда чего-то не хватает: зимою – лета, осенью – весны». И я в этом состоянии постоянно живу. Мне все время мало. Если я за день чего-то не сделал, я вообще к вечеру опасный человек.

TC: А как обычно начинается ваш день?

ГФ: С большой кружки крепкого кофе. Потом я прихожу в себя, еду в мастерскую и часов до десяти вечера работаю. Это обусловлено не тем, что в Москве пробки и так легче ездить. Даже когда их не было, я работал в таком же режиме. А если какая-то работа требует больших временных затрат, то задерживаюсь дольше. Вечер, кстати, для меня очень комфортен. Днем – затраты энергии и какая-то живая работа, а вечером – уединение и рождение чего-то нового, мысли, мечтания и рисование. Все это вместе и есть мой процесс творчества.

TC: Расскажите, что вы больше всего любите делать в жизни?

ГФ: Больше всего мне нравится, на самом деле, жить. А моя жизнь уже состоит из каких-то следующих компонентов. Без работы я себя не мыслю, ни в семье, ни в общении с друзьями. Так что, очевидно, все-таки на первом месте жизнь сама по себе, на втором – работа, на третьем – близкие, друзья, любовь или нелюбовь – в общем, человеческие чувства. Работа в искусстве – это тоже проявление чувств. И вот это чувственное наполнение и насыщение каждой минуты жизни, собственно, и наполняет энергией и содержанием работы. Потому что это не то что сел, придумал и сделал. Работа – это твои чувства. Если ты в состоянии что-то создавать и хочешь создать произведение искусства, то, если ты его создаешь, оно основано все-таки на чувствах, а не на разуме. Прагматично построенная работа не есть искусство. Но таких, к сожалению, большинство.

TC: Как вы относитесь к современному искусству?

ГФ: Сейчас в современном искусстве есть тенденция создания всяких объектов. На самом деле, это не имеет абсолютно никакого отношения к изобразительному искусству, как бы это ни подавалось. Это искусство камуфляжа, это искусство проявления каких-то фантазийных вещей, это такая эстетика универсама. Повесить, прибить, посадить обезьяну или, наоборот, повесить ее за хвост, а вместо пальмы сделать руку. Понимаете? Это фокусы, которыми замещается подлинный талант, кропотливое фундаментальное образование и работа. И это вполне понятно. Великолепных художников в мире никогда не было много. А это индустрия, она должна существовать и приносить доход. Поэтому развиваются такие виды, не хочу называть это искусством, – жанры изображений, которые могут претендовать на инсталляционные площади, на продажу, на коллекционирование определенными лицами. Есть круг дилеров и кураторов, которые все это поднимают, развивают, пытаются создать коммерческую стоимость продукта. И индустрия так устроена во всем мире, а не только у нас. Вы учтите, что дефицит талантов был всегда. Нельзя воспитать тысячу Рембрандтов, нереально – он все равно будет один. Другое дело, что со временем его произведение будет стоить столько, что оно вберет в себя стоимость всех бездарных работ. Из этого сложится стоимость подлинного произведения искусства. Не подумайте, что я против современного искусства – я сам представляю современное искусство. Никак не удастся быть несовременным в этом мире.

TC: И все-таки есть понятие «современное искусство»…

ГФ: Я до сих пор не согласен с этими понятиями. Эти бирочки, которые развешиваются опять-таки искусствоведами и кураторами, это все архивные дела – вот пусть они сидят и копаются на своих полочках и пытаются навесить ярлычки на кого-то. Это, на самом деле, не имеет отношения к процессу. Можно как-то обозвать направление – поп-арт или что-то еще, дело же не в этом. В любых областях и жанрах могут быть высочайшие произведения. И вот если кто-то этого сможет добиться – это и есть вершина. Это не бывает массовым. А сейчас все заполоняет массовая культура. Мало того, она пытается как бы исключить из жизни то базовое, что должно существовать. В этом большая проблема. Я считаю, что следующие поколения еще будут пожинать плоды. Все не так безобидно. Не хочу показаться ретроградом, просто я профессионально и очень трезво оцениваю ситуацию.

Есть еще понятие «актуальное» – и это как раз то, о чем я говорю. В самом этом понятии заложена мелкота. Сегодня актуально, а завтра уже нет. Вот сегодня вы носите такие сапоги, а завтра вы наденете другие. А потом попытаетесь вернуться, но это уже невозможно, так как они будут восприниматься как винтаж и стилизация. И вот это очень сложная материя. Актуальное – ну пусть будет актуальное. Есть газета, есть высокая журналистика, есть желтая журналистика. Газета живет сегодняшним днем, и в этом ее актуальность. А есть роман. Есть Лев Толстой. Есть то, и есть это. И, наверное, оно должно существовать параллельно. И не надо оскорблять или унижать то или другое. Просто то, что мы называем актуальным, не настолько, на самом деле, актуально. Во-первых, этим заполнен весь мир, неважно, находишься в России или где-то еще. Ну, может, хватит повторять друг друга и бесконечно перепевать? Можно сейчас сесть, надергать из Интернета то, другое, посмотреть, что-то перекрасить, что-то убрать. Ничего не изменится. И вот весь твой креатив. И этому учат многие училища. Выпускников нанимают, а эти ребята ничего не умеют – ни рисовать, ни понимать. Опять-таки, может, кто-то добьется чего-то, найдет какой-то выход, какую-то кнопочку, которая вдруг заиграет. Все может быть. Пусть этим занимаются те, кто сейчас пытается этим заниматься. Я пока не видел каких-то сумасшедших достижений. Пусть поспорят с теми, кто до этого создавал. Но базу мы теряем – вот что самое страшное. Все меньше и меньше мест, где можно обучиться чему-то.

TC: Чем вызвана такая ситуация в образовании?

ГФ: Многими причинами. Бытует такое мнение, что можно преподавать, имея талант педагога, и при этом вовсе не обязательно быть художником. Какие-то вещи можно преподать, какие-то можно объяснить, если их тебе объяснили. Но заразить, пробудить и развить все равно может только художник. Недаром в эпоху Возрождения великие мастера имели подмастерьев. Они терли краски, постепенно приучались – и это была школа. Кто-то из них – один или два – становились профессиональными художниками. А сейчас вузы заполонили средние преподаватели. Они получают звания доцентов, защищают диссертации, становятся профессорами. Ноль в результате – вот все, что мы имеем. Раньше были личности, которые отдавали даже в рамках образовательной программы, которая спущена сверху. Подлинный художник мог себе позволить отступление, свободу мыслей, свободу оценки своих же учеников. Вот этого я сейчас не вижу.

TC: А вы сами преподаете?

ГФ: Я – нет. Не могу тратить на это время. Мне самому на себя не хватает. Зачем я буду преподавать, если за это время могу сделать пять рисунков? Что дороже?

TC: И не хочется передать свой опыт?

ГФ: Может быть, теоретически хотелось бы. А практически – нет. Но на самом деле ко мне приходят люди, приводят академических стипендиатов. Я читаю лекции в формате мастер-классов. Но этого не так много, как могло бы быть. Вот, например, искусствоведов ни разу не приводили. Я разговаривал с искусствоведами, которые закончили искусствоведческий факультет, – они вообще не знают, что такое скульптура. Они знают, что была Греция. А что сейчас происходит, какой была советская скульптура: из чего она сформировалась, каким образом сталинский ампир и те ремесла, которые вокруг, развивались, повлияли на формирование языка пластических искусств разных видов, которые сейчас вдруг стали востребованными? Вот как это все было? Как в хрущевские времена все рухнуло? От излишеств избавились, потеряли кучу ремесленных училищ. Не стало резчиков и еще целого ряда мастеров. Сейчас такие специалисты – дефицит. Все это связано с развитием общества, со строем и системой, и это исторический процесс. Зачем мне в нем участвовать? Я участвую своим творчеством. И если кто-то хочет учиться на моих работах – пусть учится. Мне же Микеланджело не преподавал, но я могу учиться на его работах. И я могу сказать, что он мой педагог. Вот пусть и я для кого-то тоже буду. У меня есть последователи: люди, которые ценят то, что я делаю. И вот таким образом, опосредованно, я готов передавать свой опыт, то есть воспитывать не словами, а своей профессией. И вот еще в чем беда тех людей, которые преподают: они вынуждены формулировать свои соображения и ценности, и сами же попадаются в свои сформулированные постулаты, и тем самым зажимают сами себя. А художник должен быть свободен. К тому же участвовать в программе и быть окруженным какими-то учителями, два или три раза в неделю ходить в институт и убивать там пять часов – это не для меня. Мне это неинтересно. При этом замечательные скульпторы Александр Рукавишников и Михаил Переяславец приглашают меня в качестве председателя государственной экзаменационной комиссии в Московский государственный академический художественный институт им. В. И. Сурикова, и я раз в год принимаю там дипломные работы. О каждой работе я что-то рассказываю и объясняю – и вот в таком формате я готов участвовать в преподавании. Если надо объяснить человеку что-то конкретное, я помогу. У меня нет секретов. Я не боюсь показывать, не боюсь, что у меня кто-то что-то украдет, потому что у меня переизбыток всего, и идей в том числе. Скульптура отличается от других видов искусства тем, что требует больших временных и материальных затрат. Ведь вы же не можете снять кино без денег? Можно снять авторское малобюджетное кино, и это тоже будет произведение. И вот, собственно, это все и делают.
TC: Раньше в сфере скульптуры было задействовано больше профессионалов?

ГФ: Да, их было больше. Школы были более высокого уровня. Другое дело, кто как это потом использовал. Средний уровень профессионального образования был высоким, а сейчас его просто нет. Есть, конечно, исключения, кто-то вырывается вперед. Но это касается станкового искусства, то есть тех, кто выставляется на выставках. Это определенный жанр. Но ведь важно монументальное искусство, а оно требует понимания стилей архитектуры, пространства, формирования среды. И здесь так просто не выскочить и ловко вылепленной скульптуркой ничего не решить. Нужно найти место в пространстве, определить масштаб и так далее – это требует профессиональной подготовки. По существу, сейчас ни один вуз этого не дает.

Но все же есть отдельные личности – буквально два–три человека, с которыми я могу сесть поговорить профессионально о своем деле.

В мастерской Георгия Франгуляна

TC: Вы всегда привлекаете средства для изготовления монументальных работ?

ГФ: Иногда бывают полные обломы. Вы знаете памятник Бродскому в Москве? Это целиком и полностью мой подарок. Да, вроде бы было много спонсоров, но потом все воспользовались кризисом и отказались участвовать. А я уже все сделал под честное слово, и в итоге я подарил. Вот, пожалуйста. Финансовый провал, но я не жалею. Стоит знаковая работа, которая имеет смысл в городе. Она имеет ту неповторимость, которая необходима произведению искусства. Ведь многие памятники ставятся так, что они не видны и не слышны, и это такой распил денег и национальная трагедия – а может, и национальное увлечение. На этом фоне очень сложно соперничать в получении заказов. Придуманная система тендеров обеспечивает то, что заказы продаются.

TC: И все же вы довольно часто выигрываете тендеры. В чем ваш секрет успеха?

ГФ: Все, что я делаю, как мне кажется, имеет какие-то знаковые решения. Возьмите, например, памятник на Арбате – это было событие и новое решение пространства в городе. За это я стал профессором Международной академии архитектуры.

Бродский, Хачатурян – совершенно необычные памятники. Елизавета в Балтийске с гигантским фортом. Все, что я делаю, – это момент какого-то открытия для меня. А раз для меня, то, значит, и еще для кого-то. И именно таким образом для меня это интересно. А для меня интерес – это главное. Мне не должно быть стыдно за то, что я сделал.

В мастерской скульптора Георгия Франгуляна

TC: Какой опыт в мировом искусстве повлиял на ваш стиль работы со скульптурой?

ГФ: Все мировое искусство. Я качественно и влюбленно изучал историю искусств. Вообще я поздно начал заниматься изобразительным искусством: в 10-м классе школы. Со мной вместе поступали ребята, которые закончили средние профессиональные учебные заведения, такие уже снобы и великие художники по сравнению со мной. Для меня обучение было вызовом, видимо, поэтому и пошло.

TC: Что для вас стало переломным моментом? Почему вы решили пойти учиться искусству?

ГФ: Исключительно ненависть к математике. Я учился в самой сложной математической школе (прим. ред. – физико-математическая школа № 2 в Москве). И я ее окончил, но при этом чувствовал дискомфорт и понимал, что это не мое. Вокруг меня были одни математические гении, а я был страдальцем. Но все равно я безумно благодарен этой школе за то, что там были очень достойные педагоги и высокого уровня соученики.

Знаете, в 10-м классе, когда все уже знают, куда и почему идут, а также понимают, какие нужно сдавать экзамены, у меня в голове были только велосипеды и девочки. Уже стыдно было перед самим собой. И вот когда я почувствовал свое призвание, – ринулся туда со всей своей энергией.

TC: Ваша семья одобряла сделанный вами выбор?

ГФ: Да. У меня замечательная семья, которая всячески поддерживала меня, всегда и во всем. Они же меня в математическую школу и толкнули, так что у них выход был какой – спасать положение. Но спасал я сам.

Нет, они совершили подвиг, я не могу этого забыть. У нас в семье был средний достаток, а мне, чтобы подготовиться к поступлению, требовалась модель, так как нужно было рисовать. Конечно, мы собирались ребятами, скидывались, но все равно постоянно требовались деньги . И мои родители продали участок в шесть соток. Все вырученные деньги я разбазарил на моделей – на голых женщин, можно сказать, и мужчин. Я очень много рисовал в течение года.

Но в первый год я не поступил. В «Строгановке» было всего семь мест на весь Советский Союз, из них половина были блатными. Некоторые поступали по десять лет! Тогда я понял, что не имею права ходить ни в театр, ни в кино, а должен серьезно готовиться. Весь следующий год я потратил на подготовку, делал по двадцать рисунков в день и в результате поступил номером один.

TC: И все-таки как вы поняли, что искусство – это ваше призвание на всю жизнь?

ГФ: У меня была тяга. Мне нравилось изучать книги по искусству. Хотя раньше не было множества таких красивых книг, как сейчас, у нас дома кое-что хранилось, так как моя бабушка была музыкантом. Помню, на меня произвела большое впечатление книга Рубенса: полное собрание его произведений в черно-белом цвете, царское издание, подаренное соседкой в Тбилиси.

Еще я коллекционировал художественные открытки: Перова, Серова, Репина. Я мечтал купить открытку с изображением Ивана Грозного, убивающего своего сына, но в Тбилиси этого нигде невозможно было сделать. Тогда я отправил в конверте три рубля в Третьяковскую галерею и через два месяца получил ответ с долгожданной открыткой, после чего долгое время спал с ней.

Еще был случай в московской школе. Владимир Рогов, довольно известный искусствовед, переводчик античной литературы и режиссер, в качестве эксперимента решил поставить на школьной сцене трагедию Софокла «Филоктет». Так как в те времена у меня были густые вьющиеся темные волосы и кривой нос, все решили, что я похож на злодея Одиссея, – и мне предложили сыграть эту роль в трагедии. Мне нужно было подготовить костюм, включая меч и шлем. Также я расписал задник на сцене, где было изображено море, скала и чахлое дерево. Мне очень понравился весь этот процесс. К премьере я решил сделать режиссеру подарок: вылепил из пластилина античную фигурку Филоктета с луком, который стоит на поверженном щите Одиссея с изображением совы. Это был настоящий символизм. Среди публики оказался скульптор Михаил Смирнов, который заметил мой подарок. Он подошел ко мне узнать, лепил ли я когда-то до этого. Узнав, что это был первый раз, он сказал: «Ну так ты скульптор!» Вероятно, именно тогда я понял, что это увлечение на всю жизнь.
TC: Искусство – это ваше главное увлечение на всю жизнь. А есть какие-то еще?

ГФ: Автомобили, естественно. Раньше, когда не было возможности покупать зарубежные, переделывал советские: форсировал двигатели и полностью перебирал. Начинал я с «Москвича-407». Он ездил у меня быстрее «Волги». Конечно, были поездки на юг и в Тбилиси, в багажнике была целая мастерская, потому как доехать без поломок было нельзя. Такая у меня была страсть. Да и сейчас она осталась, только теперь автомобили уже не нуждаются в «рукоприкладстве». Сейчас у меня машины, которые мне нравятся, такие как Porsche Carrera разных моделей, BMW M3 и другие. Я не могу сказать, что гоняюсь, сейчас я в этом плане уже успокоился. Но все равно обладание вот таким породистым конем мне доставляет удовольствие даже в пробке. Это трудно объяснить тем, кто не понимает, что это такое, когда ты держишь руль и считываешь все, что есть в этой машине, даже если просто сидишь и слушаешь музыку.

Конечно, сама жизнь, которая меня окружает, есть мое увлечение. У меня, слава богу, много детей и внуков. И хотя от разных женщин, они все мои и всегда вокруг меня. Я являюсь центром, и мне это очень нравится.

TC: Что, на ваш взгляд, является базовым при воспитании детей?

ГФ: Личный пример и верно выбранная мать, но это не всегда получается. А дети все равно должны быть твоим продолжением. Как мне кажется, все сильно зависит от отца.

Что касается меня, времени на воспитание не хватает. Я всегда думал: «Вот с этим ребенком я точно буду ходить в театр, зоопарк и так далее». Но они так быстро растут, потом появляются внуки. И вот как-то меня пока не хватило на то, чтобы пойти в Политехнический музей, а он уже и закрылся. Сейчас будет новая площадка – может быть, наконец и схожу.

TC: Кто-то из ваших детей и внуков занимается искусством?

ГФ: Мой старший сын, Андрей Франгулян, – скульптор. Он окончил «Строгановку». Его мама – тоже замечательный скульптор. У Андрея своя студия, которая специализируется на интерьере и строительстве домов на очень высоком уровне. Его семья уже живет в Париже, и он вынужден постоянно ездить оттуда сюда.

Старшая внучка в этом году окончила МАРХИ, она очень талантливый архитектор.

TC: Вы приняли участие более чем в ста международных выставках. Расскажите о трех самых запоминающихся.

ГФ: Всегда самое запоминающееся – это первое. Я еще был студентом, когда впервые выставился со скульптурой чертика, в 1967 году. А потом было множество выставок. На самом деле я особенно не стремлюсь участвовать, так как мне это не очень интересно. Но, например, чтобы вступить в Союз художников, куда отбор был очень тщательным и качественным, нужно было иметь не менее трех выставок разного уровня. Таким образом, выставки были необходимостью.

В 1993 году у меня была большая выставка в Академии художеств, которая включала 16 залов с моими скульптурами. Ее посетили множество академиков и президент.

В 2006 году прошла моя персональная выставка в Пушкинском музее. Это музей западноевропейского искусства, и важно отметить, что для меня Ирина Антонова сделала исключение – обычно российских художников там не выставляют.

Сейчас как раз подходит момент, когда нужно организовывать очередную выставку, ведь у меня скопилось более трехсот работ, которые я не показывал. Но сейчас очень сложно найти достойную площадку. Не хочу нарушать традицию делать все первым. Нужно найти пространство, которое меня увлечет, а это непросто. По существу, я сейчас творю наследие, так называемый запасник. А какая судьба будет у этого всего, мне, думаю, не дано узнать.

TC: Какие страны для путешествий вы любите больше всего?

ГФ: Для меня это Италия, из-за истории искусств: 75 % мирового наследия находится именно там. Архитектура, природа, пейзажи, виды, цвета… И первые мои визуальные открытия случились именно в этой стране.

Сейчас можно ездить с самого детства. А я впервые оказался в Италии, когда мне было около 45 лет. Наше поколение все получало из книг. Я 13 лет стоял в очереди в Союзе художников на путевку в Италию. Когда получил эту специализированную автобусную экскурсию для художников, я был абсолютно сражен.

TC: Вы создали первое авторское литейное производство в 38 лет. Как вы решились на это?

ГФ: В 1982 году я поехал в Венгрию на скульптурный симпозиум, где как раз была литейная печь. Я провел там полтора месяца и за это время отлил тридцать шесть скульптур. Меня тогда все это очень поразило, так как в Советском Союзе была монополия государства на цветной металл, из-за чего делать что-то было возможно только на государственных предприятиях. К примеру, ювелиры не могли работать в серебре и золоте, и выдающиеся художники были вынуждены делать свои произведения «из ничего». Таким образом, художественную ценность они имели, а материальную – нет. То же самое касалось и скульптуры: на выставках все работы выставлялись в гипсе, дереве и камне, и только академики имели возможность отлить за год одну работу в бронзе.

После возвращения со страхом я сразу построил себе маленький цех. Года три все окружение ожидало моего ареста. Я же призывал всех начинать отливать скульптуру, был готов объяснить, как. Я был заинтересован, чтобы все начинали это делать, однако все выжидали. А для меня все обошлось.

Тридцать лет прошло с тех пор. Все, что вы видите в студии, отлито здесь. Бродский, Окуджава и большинство других памятников – тоже.

TC: Сколько человек работают вместе с вами?

ГФ: У меня был один помощник, гениальный Толя Гусев, которого я обучил и воспитал. Лучшего литейщика, чем он, я не знаю. К сожалению, последние пять лет он уже не может работать. Некоторых людей очень трудно заменить.

TC: Каковы основные этапы создания скульптуры? Сначала вы ее придумываете, зарисовываете. Что происходит после?

ГФ: Первый счастливый момент – это когда ты придумал на бумаге. Можно считать, что работа уже родилась. А дальше начинается рутинный процесс, который я не люблю. Мне нравится придумывать и нравится конечный результат, когда работа готова. Видимо, поэтому быстрее меня никто не работает. Когда я рисую – уже понимаю, какой будет вещь, поэтому все, что за этим следует, – оно очень целенаправленно. Конную статую в Балтийске, которая на полтора метра больше Медного всадника в Санкт-Петербурге, я сделал за год. Работы включали подготовку проекта, лепку, отливку, построение шестидесятиметрового форта из гранита в виде креста.

Второй счастливый момент – это когда ты поставил работу и можешь развернуться и уйти навсегда.

TC: Вы часто возвращаетесь к своим скульптурам?

ГФ: Нет, очень редко. Вот Окуджава рядом, а я его за десять лет видел всего несколько раз. Я не любуюсь собой и своими работами. Еще есть некоторое чувство страха, что увижу какую-то ошибку, а исправить уже нельзя. На тот день я сделал то, что мог, и надо иметь мужество подписать. Нельзя всю жизнь мечтать сделать шедевр и всю жизнь его делать. Вообще, никто не понимает, когда рождается шедевр, да и не нужно об этом думать. Главное – идти вперед. А все, что было, – оно уже во мне. Не нужно тратить время на то, чтобы ходить и смотреть на это. Бетховен писал музыку, будучи глухим, – ему не нужно было ее слышать, она была внутри него.

TC: Какие человеческие ценности вы считаете фундаментальными?

ГФ: Честь – она в любой ситуации должна быть путеводной звездой. Отсюда следует отсутствие подлости, воровства и другие христианские ценности. Любовь к людям и к жизни – это главный двигатель нашей повседневности.

Читать статью на сайте: